Книга Убить Гиппократа - Елена Сазанович
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Я сел за столик и постарался отвлечься изучением меню. Пожалуй, мне это удалось. Я был голоден. Нервы шалили. И я хотел их успокоить – просто едой. Удивительно, но простые вещи так успокаивают! Вкусный бифштекс, бокал вина, теплая ванна, книжка, поцелуй… Да мало ли что… Впрочем, они меня уже давно не успокаивают.
Хотя я лгу. Сам себе. Меня иногда успокаивают транквилизаторы, которые я в последнее время стал принимать. Хотя как врач всегда был категорически против таких методов успокоения. И лишь в крайнем случае советовал их пациентам. Удивительно, как они настаивали на этом. Нет, не потому что были зависимы. В них жило другое. Более страшное, более безнадежное и более неизбежное. Они хотели вырубиться и уснуть. Смерти боялись. А вырубиться и уснуть – нет… Я вдруг подумал, что многие этого хотят. И их с каждым годом становится все больше и больше. Подсознательно, не признаваясь в этом даже себе, каждый просто хотел смерти. Он знал, что проснется, после транквилизаторов. Но ведь мог и не знать, если бы не проснулся… Меня пугала эта тенденция к нежеланию полной жизни, а лишь к полному покою. Ведь сон существует независимо от нас. И дело даже не в страхе перед бессонницей.
И однажды я принял эти правила игры в покой. Мнимый покой. Впрочем, я не утверждаю… Потому что уже тоже больше не мог… Просто жить. Все чаще мне хотелось вырубиться и уснуть. Я, наверное, плохой врач. Я не победил болезнь, а просто принял ее как неизбежность… Я слишком был уверен в себе. Есть вещи, которые теплой ванной не заглушить. И даже бокалом вина. Я это уже знаю. Точно знаю…
Я огляделся. Удачное место. Очень простое (ненавижу вычурные рестораны). А это… Даже можно назвать забегаловкой. Но было бы не точно и даже оскорбительно. Это было нарочито простенькое кафе. С деревянными столиками и деревянными лавками. И даже с репродукциями голландских художников на деревянных стенах. И даже с ромашками в глиняных горшочках. В таких кафешках наверняка любил бывать Моцарт. И в таких кафешках проще напиться. Хотя это и не Австрия. И при чем тут Моцарт вообще? Лучшее, чтобы он тут сделал, устроил маленький дебош. И ромашки бы валялись на полу, и разбитые осколки глиняных горшков, и синяк под глазом у официанта… Так что Моцарт тут ни при чем. Он только мешает. Вернее, помешал бы, если бы… И напиваться я не собирался, как он. Мне предстояло очень важное дело. И я положил пакет на колени. Вот так будет надежнее.
К столику приблизился молоденький официант.
– Я вас слушаю!
Господи, как он не похож на официанта, который посмел бы приблизиться к Моцарту. Впрочем, я больше чем ошибался. К Моцарту наверняка подходили и не такие. Но вот поверьте, Моцарт бы этого пальцем не тронул. Свой кулак пожалел. Таких было мало в те времена.
Официант улыбнулся. И вопросительно взметнул брови. Он ждал моего заказа.
И почему они всегда вот так делают бровями? Их так обучают? Где? В Оксфорде? В Кембридже? В колледжах Москвы, которые совсем недавно именовались ПТУ? Не важно. В ПТУ все же учили… А здесь… Улыбаться учат… Я давно уже не верил в эти улыбки… Впрочем, зачем я так? Может, он и неплохой парень. Может, даже добродушный. Вполне доволен жизнью. И посетителями. А может, и совсем наоборот. С тайными пороками и потаенными злобненькими мыслишками. Вот я с утра надумал отдыхать, а он вкалывает…
Тьфу, ты. Что со мной? Зачем я так? Какое мне вообще до него дело?! Как и ему до меня. Мы видим друг друга в первый и последний раз… Почему я подумал – последний? Почему? Ведь я могу еще не раз заглянуть в это кафе, оно не так далеко от моего дома…
– Вы уже выбрали? Могу предложить…
Как всегда – эта тягучая навязчивость. Как я хочу свободы!
Он не успел договорить, как я молча протянул бумажку, где записал блюда, которые хотел заказать.
Официант недоуменно повертел бумажку в руках.
Он не знал, да и как он мог знать, что я давно придумал такой способ, чтобы лишний раз не общаться с людьми. И прикидывался немым. И на листе бумаги мог написать все, что можно было сказать. Я давно понял, что не стоит тратиться на лишние слова. Жаль, что многие этого не понимают… И я как врач, как неплохой врач, заявляю – поменьше слов. Только это может продлить нашу жизнь и жизни других. Спасти от многих ошибок, разочарований, потерь. Вот такое незамысловатое лекарство для продления жизни я придумал когда-то. Может, это лекарство более философское. Но жаль, как жаль, что философия так и не стала наукой, способствующей развитию медицины. Хотя давным-давно. Очень давно. Это было именно так. В те времена, когда еще был жив Гиппократ…
– Но не проще было бы сказать, что вы желаете?
Официант вновь по привычке взметнул брови. Он был плохим учеником в колледже.
В ответ я промычал что-то нечленораздельное. Вот! Сработало! Официант сочувственно посмотрел на меня. И даже если он по натуре злобный и у него тайные пороки – на глазах подобрел.
Испытанный способ! Жалость! Вот сейчас жалость к немому. А если бы я имел неосторожность завести с ним диалог? Неизвестно, чем бы еще все закончилось. Нет, мои нервы мне еще пригодятся. А любой диалог хоть капельку нервов, но сжигает.
Официант даже слегка поклонился несчастному немому и удалился в кухню. Даю голову на отсечение, он быстро выполнит заказ. Во-первых, из-за жалости. А во-вторых, из-за того, чтобы я поскорее покинул их заведение, поскольку испытывать жалость никто не желает. Вызывающих жалость нигде не любят. И свои нервы жалеют все…
Но зачем я мысленно поклялся своей головой? Она и так еле держится. Нет, нужно быть осторожнее. Как нельзя разбрасываться словами, так и мыслями. Вот-вот, мыслями. Хотя они неизбежны. Хотя они неизбежно забивают голову. И голова тяжелеет, словно в нее