Книга Танцы. До. Упаду - Иоанна Фабицкая
![](/uploads/posts/books/42995/42995.jpg)
![](/uploads/18plus.png)
- Жанр: Книги / Романы
- Автор: Иоанна Фабицкая
(18+) Внимание! Аудиокнига может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних просмотр данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕН! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту для удаления материала.
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Посвящается моей маме и Уле К. — девушкам в золотых лосинах
— Аллах акбар! Аллах акбар! — в исступлении кричал молодой араб, минутой раньше схваченный службой безопасности. Он дергался как бесноватый, но его лицо светилось блаженным счастьем. Отупевшие от жары сотрудники британской службы безопасности, катая во рту резинку, с флегматичным педантизмом объясняли ему, что они в последний раз повелись на его угрозы и пусть не рассчитывает на очередное задержание. Этот «террорист» оказался их давнишним знакомым, он был неисправимым комедиантом, склонным к самолюбованию.
Разоблаченный араб поднялся с пола и поплелся к барной стойке за кока-колой, повторяя, как мантру:
— Аллах акбар!
Ядя с сожалением подумала, что ее Бог ничуть не был «акбар», если бросил ее в самом эпицентре этой жуткой ловушки, какой является бастующий аэропорт.
Раздирающий череп гул все нарастал. Разношерстная толпа сетовала на всех языках мира, а некоторые впавшие в истерику индивидуумы сновали взад-вперед, словно на главной улице Нью-Дели. Недоставало только прокаженных с внезапно отваливающимися сгнившими конечностями и в придачу к ним роняющих лепешки священных коров во всем их индуистском величии. Окажись здесь какой-нибудь буддийский монастырь, Ядя, недолго думая, оставила бы свой развороченный чемодан (в котором как на грех сломалась молния), зловеще маячащее на горизонте жалкое будущее, а также собственного сладкого, хотя и настырного ребенка. Но монахи, увы, были далеко, нирвана еще дальше. А в непосредственной близости от нее — семья вспотевших немцев, нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу. Младший из них с грацией быка топтал своими копытами последние два бублика, купленные на дорогу предусмотрительным сынишкой Яди — Густавом.
«Ну да, сейчас у меня еще и климакс непременно начнется», — подумала она и упала на картонные коробки, тщательно обмотанные скотчем, с надписью «Симпозиум любителей оригами».
Шел седьмой час забастовки грузчиков на терминале дешевых авиалиний Sky Fly в предместьях Лондона. Аромат восточных благовоний, смешанный с запахом пряностей и потихоньку протухающих в багаже колбас, перебивался вонью пропотевших тел. Все пахли одинаково сильно и неприятно. Пассажиров после фазы крайнего возбуждения опутала паутина беспомощной подавленности и апатии. Надо было экономить силы. Кто знает, сколько это еще продлится? Что касается Яди, то ей было все равно. Она как раз дошла до той точки, переступив которую тебя перестает что-либо удивлять. К примеру, смотришь спокойно по телевизору репортаж о некой кровавой бойне, а потом узнаёшь своих соседей по дому и их родственников, рыдающих в камеру: «О-о-ох, это ужасно… Трудно поверить, что она способна устроить такую зверскую расправу. Всегда была такой слабой женщиной, хорошей матерью и образцовой разведенной женой…»
Честно говоря, Ядя никогда не была хорошей матерью, и уж точно не такой, какая удовлетворила бы общество, жаждущее слез, пота и крови на тяжелой, как артиллерия, материнской службе. Лучшей матерью самому себе был, в общем-то, ее сынишка — развитый не по годам восьмилетний мальчуган: предусмотрительный и обязательный, предприимчивый и педантичный — словом, полная противоположность своей неврастеничной и расхлябанной родительнице, жизнь у которой вечно не ладилась, то и дело, повергая Ядю в черную бездну отчаяния. К сожалению, Густав, рано повзрослевший ребенок, был лишен свойственной детям его возраста беспечности и жизнерадостности. Мальчика постоянно мучили экзистенциальные сомнения, ему было свойственно огорчаться преждевременно, и он отлично знал наперед, какие несчастья и катаклизмы могут внезапно свалиться на их семью, состоящую из двух человек. Желая упредить судьбу и перехитрить злой рок, он всегда был собран и бдителен и ко всему относился до смерти серьезно. Из-за этих качеств, в кругу близких и дальних знакомых Густав считался типом исключительным — тяжелым и сложным. Любое проявление мелочной покровительственной опеки, с которой взрослые обычно относятся к детям, он тотчас изобличал и отвергал с присущей ему проницательностью и горьким знанием человеческой натуры. Все это, вкупе с жизненной безалаберностью Яди, привело к тому, что в списке «Друзья семьи» фигурировали полтора, ну, в лучшем случае, два человека. На данный момент их число приближалось к нулю, хотя еще день назад была надежда, что Ядя наконец-то будет засыпать, положив голову на сильное самцовое плечо, а у Густава появится мужской образец для подражания, и их состоящая из двух человек семья ощутит постоянный приток тестостерона.
Два года назад Мешко — мужчина со славянским именем, сумрачной душой и гусарской фантазией — появился на краю жизненного котлована (в который вновь угодила Ядя) и уверенно заявил: «С этого момента все твои проблемы закончились, беби». А поскольку каждая влюбленная женщина — идиотка, Ядя, не моргнув глазом, поверила этому обещанию, не желая понимать, что оно невыполнимо, так как опирается на очевидное и, по сути, ложное убеждение о всесилии мужчин. На том и порешили: вкусили совместной жизни, и Мешко уехал в Лондон, где, как энергичный и перспективный специалист по строительным работам, должен был что-нибудь себе подыскать. В дальнейшем их связь продолжалась преимущественно в форме переписки.
(…) Дорогая! — писал он издалека. — Ты не поверишь, как мне было грустно, когда я стоял вчера на Виктории, и только воспоминание о твоей попке спасло меня от депресняка. Мужики пошли поддать, а я обещал тебе, что пить здесь не буду. И знаешь, вдруг ко мне подваливает какой-то разодетый фраер. Вначале я подумал, что это англичанин и к тому же, наверно, пидор, а он — поляк и католик. Вот повезло! Говорю тебе, послевоенная эмиграция. Беби, он с места предложил мне работу, к тому же совершенно легальную! Ему позарез нужен кто-нибудь на отделочные работы. Так что теперь, когда ты приедешь, у нас будет настоящий rill paradajs[1]. В нашем раю мы будем бегать голенькие, или в потемках с фиговым листочком. И ты ничего не будешь делать — ничего. Я буду тебя кормить и поить, и мыть буду тебя, всю целиком. Ох, какой же я становлюсь крейзи, как только о тебе подумаю, такой крейзи, что, наверно, яйца лопнут от тоски…
Господи, и как она могла полюбить такого дебила! Видно, хотела самой себе сделать назло, когда связалась с ним, вопреки бьющей тревогу интуиции, здравому рассудку, а также всем знакам на небе и на земле, предвещающим беду. И тем не менее она его любила и тосковала так сильно, что, как только появлялись сомнения, быстро заглушала их, заедая свои предчувствия и страхи. И ждала, по-прежнему ждала…
Между тем Мешко настолько комфортно обжился в эмиграции, что подошло время принимать решение: конец нашей жизни в Польше, начнем future[2]на Британских островах, в стране скандалов в королевской семье, игры в поло, флегматизма и терактов? Ядя и приняла, и когда вчера во время торжественного ужина он с волнением произнес: «Солнышко мое, я хотел бы тебе кое-кого представить», она была уверена, что это будет: